cb527180

Гуревич Георгий - Первый День Творения



Гуревич Георгий Иосифович
ПЕРВЫЙ ДЕНЬ ТВОРЕНИЯ
На небе видны четыре луны,
Четыре кривых ятагана.
В прятки играют четыре луны
За круглой спиной титана.
Он проснулся рано утром, в семь часов.
Конечно, это только так говорится - утром. На станции Ариэль не бывало
утра. День продолжался там сорок два года. Владимира (Миром называли его
друзья) еще не было на свете, когда над железной горой на востоке впервые
поднялось солнце - сверкающий брильянт на черном небе. И начался день. Сорок
два года продолжался день на станции Ариэль, зато месяц только шестьдесят
часов.
Мир проснулся на полу. Во сне он упал и даже не заметил как. На Ариэле
падали, не ушибаясь. И не холили - плавали, скользили, как в балетной школе.
Все потому, что сила тяжести была здесь в двадцать пять раз меньше, чем на
Земле. Оттолкнувшись, надо было ждать терпеливо, пока слабосильное притяжение
соблаговолит поставить тебя на ноги. Вот почему, шагнув только один раз, Мир
переплыл через всю комнату и причалил к окну.
Мир прожил на Ариэле уже год, но и теперь без восхищения не мог смотреть
на небо. Сегодня на звездной россыпи виднелись четыре луны - все четыре сразу:
золотая вишенка Миранды; угловатый, освещенный сбоку Умбриэль, похожий на
чертежную букву; золотистозеленая Титания, чуть поменьше нашей земной луны; и
в отдалении - оранжеватый Оберон, словно апельсин на черном бархате.
Это Мир подобрал сравнения за нас. Он всегда подбирал сравнения, глядя на
что-нибудь. И стихи про четыре луны тоже он сочинил:
На небе видны четыре луны...
В свободное время он часто подходил к окну полюбоваться четырехлунным
небом Ариэля.
Луны двигались быстро, каждый час менялся узор.
Был треугольник, стал квадрат, а там - черпак, а там лестница. А вот
маленькая проворная Миранда вышла из игры, докатилась до черно-зеленого шара и
спряталась за его спину.
В прятки играют четыре луны
За круглой спиной титана.
Ураном назывался этот шар, хозяин лунного хоровода. Он висел на небе,
невысоко над горизонтом, огромный, как скала, как многоэтажный дом. Половина
лица у него была черная, и эта половина как бы всасывала звезды, другая,
освещенная мертвенно-зеленым светом, выплевывала те же звезды через два часа.
Аммиачные тучи рисовали на ней косые полосы, вили завитки и спирали. Изредка
тучи разрывались... Словно черная пасть раскрывалась в злобной улыбке...
Значит, в космосе есть такое,
Что лишает людей покоя!
Значит, в космосе есть горение,
Достойное стихотворения.
Мира нельзя было назвать поэтом, хотя он и писал стихи. Стихи писали почти
все сверстники его - молодые люди XXI II века. Писали стихи о первой любви,
реже - о второй, еще реже - о третьей. Видимо, убеждались, что любовь не
опишешь, она лучше всяких стихов.
Но Мир продолжал писать. Может быть, потому, что в любви ему не везло.
Кроме того, он был застенчив. Он не решался прочесть стихи тем девушкам,
которым они были посвящены. Но со странной логикой поэта стремился рассказать
о своих чувствах всему свету... Может быть, надеялся втайне, что "она" прочтет
и догадается. И он носил свои стихотворные объяснения по любительским
журналам. Так было принято в XXIII веке: сначала стихи печатались в
самодеятельных изданиях, оттуда знатоки отбирали их для международных
альманахов.
В альманахи Мир не попал ни разу. Почему? Не поняли?
Один пожилой - лет ста семидесяти - и многоопытный редактор сказал ему
так:
- Мальчик, ты пишешь о том, что ты влюблен в Марусю или Виолу. Но это
частное дело Маруси или



Назад